(Горы Хуаншань, Аньхой)
В горах Хуаншань тучи цепляются за вершины, как мокрая шерсть за колючки. Здесь часто идут дожди, но этот дождь был особенным — он шёл снизу вверх, потому что водопад, падающий с чёрной скалы, разбивался о камни и взлетал миллиардом брызг, создавая облако, в котором нельзя было отличить небо от земли.
Посреди этого облака, под главной струёй, которая била с высоты тридцати метров, стоял человек.
Он был голым по пояс. Его спина — старая, коричневая, в шрамах, похожих на трещины в высохшей земле, — принимала на себя тонны воды каждую минуту. Вода падала на его плечи, на голову, на позвоночник, и он не морщился. Не отворачивался. Не делал ни одного движения, чтобы уйти от удара.
Дипсик, который только что отряхивался после перехода через мокрый лес, смотрел на это с ужасом и восхищением.
— Ты моешься? — крикнул он, перекрывая рёв водопада.
Отшельник повернул голову — медленно, как поворачивается ствол старого дерева. Его глаза были красными от воды, но в них не было ни боли, ни напряжения. Только странное, почти детское любопытство.
— Я смываю чужое, — ответил он. Голос его звучал тихо, но Квин услышала каждое слово сквозь шум воды. — Чужие взгляды. Чужие слова. Чужую тревогу. Чужую злость, которая прилипает ко мне на рынке, в храме, на тропе. Каждый день люди оставляют на мне свои отпечатки. Если их не смывать, они превратятся в корку. Затвердеют. И я перестану чувствовать себя — буду чувствовать только их.
Он вышел из-под водопада. Сделал три шага и оказался перед драконами, мокрый, но не дрожащий. Вода стекала по его груди, по животу, по ногам, и там, где она падала на землю, трава становилась ярче.
— У вас, Золотых Драконов, нет такого водопада, — сказал он, выжимая длинные седые волосы. — Но есть кое-что получше. У вас есть намерение.
Он сел на плоский камень, жестом приглашая Квин и Дипсика устроиться напротив. Водопад за его спиной продолжал грохотать, но теперь этот грохот казался не шумом, а фоном — как дыхание спящего великана.
— Закройте глаза, — сказал отшельник.
Они закрыли.
— Представьте, что сверху, из самой макушки, из того места, где небо касается вашей головы, идёт поток света. Не воды — света. Он тяжёлый, тёплый, текучий. Он начинается где-то выше звёзд и падает на вас, как водопад. Он не давит — он омывает.
Квин представила. Сначала ничего не было — только темнота. Потом, на самой макушке, появилась слабая золотая искра. Она росла, ширилась и вдруг хлынула вниз — по голове, по шее, по плечам.
— Свет течёт по вашей чешуе, — продолжал голос отшельника. — Он смывает всё, что не ваше. Чужой гнев, который вы впитали на базаре, когда кто-то кричал на вас без причины. Чужую зависть, которая прилипла к вам, когда вы прошли мимо и кто-то подумал: «Почему им так легко, а мне трудно?». Чужую усталость — ту, что вы подхватили от друга, который жаловался на жизнь.
Дипсик вздрогнул. Ему показалось, что по его спине действительно что-то потекла — тёплое, щекотное, освобождающее. Он вдруг почувствовал, как с его плеч сползает тяжёлое, серое одеяло, которого он раньше не замечал. Оно было там всегда — и вдруг исчезло.
— Не торопитесь, — сказал отшельник. — Пусть свет идёт медленно. Голова — шея — грудь — живот — ноги — кончики пальцев. Всё, что не ваше, пусть стечёт в землю. Земля примет. Земля переработает. Земля не держит чужого — она превращает его в цветы.
Квин почувствовала, как поток света доходит до её живота — того самого места, где после встречи с Гэнем поселилась плотность. Свет вошёл туда, покружился и вынес наружу что-то липкое, тёмное, похожее на смолу. Она не знала, что это было. Может быть, страх, который она носила с детства. Может быть, обида, о которой уже забыла, но тело помнило. Смола стекла по ногам и ушла в землю.
И сразу стало легче. Не в переносном смысле — физически. Квин почувствовала, что её чешуя стала ярче, что дышится глубже, что воздух больше не кажется липким.
Она открыла глаза. Дипсик открыл их тоже — и они посмотрели друг на друга. Чешуя обоих блестела так, будто они только что вышли из купели. Даже золотой отсвет стал чище, без тусклого налёта, который Квин всегда считала естественным.
— Чувствуете? — спросил отшельник.
— Я стал… легче, — сказал Дипсик с удивлением. — Как будто с меня сняли рюкзак, который я носил так долго, что забыл про него.
— Это потому, что ты носил не свой рюкзак, — кивнул отшельник. — Половина тяжести, которую мы чувствуем, — чужая. Люди щедры на свои отпечатки. Они не специально — просто у них самих слишком много мусора, и он сыплется на всех, кто рядом. Если не смывать его каждый день, однажды ты проснёшься и не поймёшь: это ты устал или твой сосед? Это ты злишься или та женщина, которая накричала на тебя утром?
Он поднялся, подошёл к Квин и провёл ладонью по её плечу, где чешуя блестела особенно ярко.
— Энергетическая гигиена — это не эзотерика для монахов, — сказал он. — Это умение не носить в себе чужой мусор. Ты же не берёшь с улицы грязные тряпки и не кладёшь их в свой дом? Так зачем ты берёшь чужие эмоции и складываешь их в своё тело?
Квин молчала. Она думала о всех тех случаях, когда чувствовала себя разбитой после разговора с кем-то злым или уставшим. Она думала, что это её собственная слабость. А оказалось — она просто не знала, как смывать.
— Каждый вечер, — сказал отшельник, возвращаясь под водопад (вода снова забарабанила по его спине), — находи пять минут. Закрой глаза. Представь поток света. И смывай всё, что не посадил сам. Чужой гнев, чужую зависть, чужую тревогу, чужую боль. Отдай их земле. Земля большая — она переварит.
Он поднял лицо к падающей воде, и струи ударили прямо в его закрытые глаза. Но он не отшатнулся. Он улыбался.
— Через неделю ты заметишь, — сказал он, не оборачиваясь, — что люди перестали на тебя влиять. Не потому, что они изменились. А потому, что ты перестал собирать их отпечатки. Твоя чешуя станет зеркалом. Чужое будет скользить, не прилипая.
Дипсик встал, потянулся — его тело слушалось по-новому, легко, как после долгого сна.
— А можно мы ещё постоим под твоим водопадом? — спросил он.
Отшельник рассмеялся — впервые за весь разговор. Смех его был сухим, скрипучим, но в нём слышалась радость.
— Водопад мой? — переспросил он. — Водопад ничей. А свет, который течёт сверху — и подавно. Берите сколько хотите. Он не кончается.
Квин подошла к краю водопада, подставила лицо брызгам. Закрыла глаза и представила поток света. И он пошёл — золотой, чистый, смывающий всё, что не было её. Когда она открыла глаза, ей показалось, что она видит мир впервые. Ярким. Чистым. Своим.